Но позвонил он с площади:

Мой папа – дальтоник. Он путает зеленое с красным, и трава ему кажется земляникой.

Я не любил, когда мне дарили акварельные краски, и не мог найти им никакого применения, а только пачкал руки, нос и все, что оказывалось поблизости.

Когда мне было лет семь, моей маме подарили альбом Клода Моне, и я впервые увидел настоящие краски. Больше всего я любил «Даму в саду». Цветы на клумбе казались мне такими нежными и живыми, что хотелось пристроиться рядом с дамой и гулять вдоль клумбы, вдыхая чудный аромат цветов, который я до сих пор ощущаю, открывая любимую страницу.

В моем детстве было только три художника: Клод Моне, старик из Усть-Качки, курорта на Каме, годами писавший свой гениальный закат и выдуманный волшебной фантазией Джанни Родари «Джальсомино в стране чудес», рисовавший на стенке разноцветными мелками оживающих людей.

Эта выдуманная живопись была интереснее настоящей: мертвое и неподвижное в ней становилось живым и бегущим. Наверно, также думали древние. Рисуя наскальные изображения, люди стремились к бессмертию.

И это был чудный рецепт, и люди стали вечны, существуя в скалах, на холстах и фотографиях.

Но даже очень хорошая фотография вряд ли способна передать истинную суть человека.

Это замечательный парадокс – фотография всегда точнее любой картины, и вроде бы должна быть правдивее, но нет, это не так, в холстах великих живописцев гораздо больше истинной сути вещей, людей и событий. Мне долго казалось, что не люблю Репина, потому, что я слишком поздно увидел его гениальный портрет Мусоргского. Такие глаза и такую отрешенность не передаст ни одна фотография. Ребенку, наделенному музыкальным даром и художественным чутьем достаточно взглянуть в эти глаза, чтобы стать композитором.

Мне кажется, что живопись истинна, когда хочется распахнуть рамку и самому ворваться в картину. И окунуться в черноморской волне Айвазовского, и промочить ноги в мартовской слякоти Левитана, поиграть в снежки вместе с Суриковым и скользить по фламандскому льду вместе с Брейгелем, разрезать кусок свежей кровавой говядины вместе с Сутиным и парить над Витебском, размахивая скрипочкой, с Шагалом, выпить на «Королевской пьянке» у Йорданса и прокатиться на гондоле до площади Святого Марка вместе с Каналетто.

Ни один исторический трактат не передаст дух времени, как это удавалось великим живописцам. Рембрандтовский «Пророк Иеремия, оплакивающий Иерусалим», это не только непостижимая и страшная еврейская история, и не только скорбь и отчаяние, это светящееся во тьме пророчество, выплеснутое с холста далеким потомкам.

В гениальной живописи существует еще один великий парадокс: единство движения и покоя.

Сезанн всю жизнь рисовал гору Сент-Виктуар в Провансе, она само воплощение незыблемости и вечности. Но на каждом полотне гора разная – то старая, то молодая, то мудрая и спокойная, то взъерошенная от боли и подземных толчков.

А у Пикассо покой и движение неразделимы настолько, что начинаешь немного сходить с ума, обретая вторую, отличную от реальности, жизнь. Гениальный андалузец первый из художников, как заправский наездник, оседлал пространство, очеловечил его и подарил нам.

Если поэзия – горькая слеза, то живопись – это бескрайнее море, в котором отражается бесконечное небо наших чувств, растворенных в пространстве.

В детстве на мое маленькое нежное ухо наступил толстый уральский медведь. Об этом мне рассказала по секрету мама. Маме никто на ухо не наступал, мама играет Шопена, а в музыкальной школе лучше всех училась по сольфеджио. И, несмотря на все это, мама ошиблась. Дело в том, что на ухо мне наступил не уральский медведь, а индийский слон в пермском зоопарке. А это гораздо более тяжелый случай. И отличить до-диез от ля-бемоля, а мажор от минора мне не дано.

Но удивительная штука: когда я слышу по радио Шопена, мне хочется плакать. У нас дома была пластинка на 78 оборотов с записью первого концерта Мендельсона для скрипки с оркестром, и если я слышу его сейчас, то тоже наворачиваются слезы.

Мой дедушка , закончивший в детстве хедер в маленьком белорусском местечке, волею судеб преподавал историю в университете, и читал с белорусско-идишским акцентом лекции про Герцена, Ленина и Плеханова . А когда приходил домой , то с огромным удовольствием слушал на тех же 78 оборотах песни на идиш в исполнении великолепных Михаила Александровича, ставшего кантором во флоридской синагоге и Нехамы Лифшицайте, уже тогда, в 70-х годах, перебравшейся в Израиль. Эту музыку я люблю до сих пор. На мой непрофессиональный взгляд, самая потрясающая вещь в еврейской музыке заключается в том , что почти все, даже самые весёлые мелодии , например "Фрейлехс", "Ицик ото хасэнэ гехат", "Шер", "Лехаим", написаны в миноре. Насколько точно это отражает психологию народа!

Мой двоюродный дед играл на валторне в оперном театре, пил водку и любил Чайковского. У него был слух абсолютный, который не могла испортить самая гнусная водка пермского розлива. А у меня нет даже относительного слуха, но когда я слышу Чайковского, мне делается так светло и спокойно, и если я нездоров, то любая боль отступает.

Что же такое музыка? И почему она в равной мере доступна знатокам и невежам? Самое неосознанное искусство или желание немого выговориться, незримое воспоминание или сильнодействующий наркотик?

Если живопись – это желание человека обуздать пространство, то музыка – это подсознательное стремление подчиниться ему и раствориться в нем, лететь ветром вдоль полей и пролиться дождем, пылать костром и тлеть, выпасть первым снегом и растаять на солнце.

И Чайковский стал ветром и дождем, снегом и свежей росой на траве. И поэтому он гений.

А Бах – это подземная сила, это остывший вулкан, чья лава разлилась в готических соборах и осталась там до следующего извержения.

Воздушный, как розовый лепесток, Россини и загадочный, как норвежские фьорды, Григ, весенний, освежающий Моцарт и печальный предгрозовой Рахманинов – все они растворялись в пространстве и становились им.

И над этими исполинами есть еще один, который растворяясь в бездне, одновременно покорял ее мощью своего духа. Бетховен – это не только музыка, это универсальный, чистый и дистиллированный человеческий дух, завещанный нам с помощью нотной бумаги.

Когда говорят, что музыка божественна, это очень режет мой немузыкальный слух, потому что я уверен, что по своей человечности ни одно искусство не сравнимо с музыкой.